Изба у Прохора стояла на самом отшибе, вросшая по самые окна-бельма в черную весеннюю землю. Лес подступал к ней так близко, что корни сосен вспучили крыльцо. Домовой здесь был старый, злее лесного клеща. Дед Прохор помнил его еще с детства: тогда он лишь путал пряжу да прятал ложки. Теперь же из подпечья тянуло не хлебным духом, а могильной гнилью.
Первой неладное почуяла кошка Муська. Она перестала спать на печи, где всегда грела старые кости домового. Сутками сидела на пороге, выгнув спину горбом и глядя желтыми глазами в темный угол за рукомойником.
— Чего уставилась, дура? — хрипел на нее Прохор, раздувая самовар. — Мышей лови.
Но мышей в избе больше не было. Зато по ночам кто-то начал вздыхать. Тяжело, со свистом, как человек с пробитым легким. Вздохнет — и тишина звенит в ушах до самого утра. А потом пропало молоко. Не скисло, нет. Просто крынка, оставленная на лавке, каждое утро оказывалась сухой, покрытой изнутри липкой черной сажей.
Прохор решил, что шалит мелкая нечисть, и сунул за образа пучок горькой полыни. Ночью проснулся от того, что на груди лежал ледяной камень. Открыл глаза — никого. Только пальцы ног сводило от холода, идущего от пола. Он сел на кровати, нашарил спички. Чиркнул о коробок.
В углу, там, где сходились две бревенчатые стены, сидел он.
Это уже не был привычный хозяин дома — косматый старичок с бородой из пакли. Существо вымахало ростом под самый потолок, сгорбившись так, что макушка упиралась в потолочную матицу. Его шерсть свалялась в черные колтуны, из которых торчали щепки и куриные кости. Но страшнее всего были глаза. Два тусклых уголька без белков, которые смотрели не зло, а с бесконечной, всепоглощающей тоской. От него пахло прелой землей и водой из глубокого колодца.
Домовой медленно поднял длинную, непропорционально тонкую руку. На пальцах росли не ногти, а желтоватые костяные крючья. Он не собирался душить или ломать кости. Он просто постучал одним когтем по бревну возле головы Прохора. Тук. Пауза. Тук. Словно отсчитывал последние капли времени.
И тут Прохор понял. В деревне шептались, что если домовой начинает расти и менять облик — значит, дому пришел конец. Хозяин избы не злится. Он скорбит. Скорбит по тому месту, которое скоро станет могилой для всех, кто в нем спит. Он вырос, чтобы заполнить собой пустоту грядущей смерти.
Существо открыло пасть. Там не было зубов, только влажная, пульсирующая тьма. И оно начало говорить. Не голосом — звук рождался прямо в голове Прохора, вибрируя в черепе. Оно говорило о том, как сгнили нижние венцы, как жуки-короеды съели стропила, как печь дала трещину и теперь каждую ночь дышит угарным газом. Оно перечисляло грехи самого Прохора: брошенного в лесу щенка, обманутого когда-то соседа, невыпитую кружку воды, которой просил умирающий отец. Домовой знал всё, потому что был памятью этих стен, и эта память стала ядовитой.
— Довольно тебе, — прошелестело в голове. — Засиделся. Пора мне новый надел искать, а тебе — мой порог целовать.
Крючковатая лапа потянулась к лицу мужика. Прохор зажмурился, понимая, что сейчас этот холод сомкнется на его горле. Старый деревенский способ — перекреститься или прочитать «Отче наш» — вылетел из головы, смытый первобытным ужасом. Остался только запах сырости.
Лапа коснулась его лба.
Боли не было. Холод мгновенно выжег из тела все тепло, превратив кровь в тяжелые свинцовые шарики. Прохор не мог ни вдохнуть, ни закричать. Сердце сделало один последний глухой удар и остановилось. Домовой забрал не жизнь — он забрал право дышать этим воздухом, оставив в мертвом теле лишь саму суть страха.
Наутро соседи нашли дверь приоткрытой. Прохор сидел за столом, положив голову на сложенные руки. Лицо его было абсолютно спокойным, но седые волосы за одну ночь стали белее январского снега. Кошка Муська висела на входной двери, прибитая собственным хвостом к толстым доскам. Ее стеклянные глаза были полны ужаса, а пена на оскаленной пасте замерзла янтарными льдинками.
Избу спалили через три дня. Когда крыша рухнула, погребальное пламя взвилось до самых верхушек сосен, пожирая трухлявое дерево. Люди стояли толпой, крестясь и отворачиваясь от жара. Никто не заметил, как в общей суматохе, пока ветер гнал искры в сторону леса, из-за дальнего угла горящего сруба метнулась приземистая тень. Она припала к земле, принюхиваясь к свежему пеплу, встряхнулась, сбрасывая остатки старой шерсти, и беззвучно скользнула в чащу. Искать новый крепкий дом, где можно будет снова свернуться теплым клубком за печкой. По крайней мере, первые несколько десятков лет.
