В доме на улице Лесной домовой не стучал, не шептал и не пугал по ночам. Он делал другое. Он вынимал.
Сначала это были мелочи. Пуговица с рубашки. Одна серёжка. Шпилька, которую хозяйка точно клала на тумбочку. Пропадали тихо, без следа. Иногда утром на полу возле печи находили горсть соли или маленькую деревянную ложку — будто в обмен.
Хозяева списывали на забывчивость. Потом на мышей. Потом просто перестали замечать.
Через месяц пропало больше.
У Марины, старшей дочери, внезапно пропал голос. Она проснулась и поняла, что не может издать ни звука. Горло было мягким, спокойным, будто кто-то аккуратно вынул из него все звуки и унёс с собой. Врачи ничего не нашли. «Психосоматика», — сказали они. Марина только кивала и молча смотрела в угол у печи.
Ещё через неделю у маленького Егора пропал смех. Мальчик по-прежнему улыбался, но звука не было. Он открывал рот, трясся от беззвучного веселья — и тишина становилась ещё гуще. Ночью мать слышала, как из-за печи доносится тихий, сухой смешок. Чужой.
Потом домовой взялся за отца.
Сначала у него пропало ощущение холода. Он мог стоять босиком на снегу и не чувствовать ничего. Потом исчезло чувство голода. Потом — способность различать запахи. Отец сидел за столом, ел хлеб без вкуса и смотрел перед собой пустыми глазами. Однажды он тихо сказал жене:
— Кажется, он вынимает меня по частям. И я уже почти не против.
Мать пыталась сопротивляться. Оставляла молоко, хлеб, даже мясо. Всё исчезало к утру. Но домовой не останавливался. Он больше не брал вещи. Он брал человеческое.
У матери пропала способность плакать. Слёзы просто перестали вырабатываться. Она сидела у кровати сына, смотрела на него и чувствовала только сухую, тяжёлую пустоту в груди. Ночью она увидела его.
Маленький. Сутулый. Тёмный. Он сидел на корточках у печи и аккуратно складывал в старую тряпичную сумку то, что вынул. Голос Марины. Смех Егора. Холод, голод, запахи и слёзы отца. Всё было там — свёрнутое, сжатое, живое. Домовой поднимал очередной комочек, рассматривал на свет и тихо, довольно вздыхал.
— Почти всё, — прошептал он беззвучно, одними губами. — Осталось совсем немного.
На следующую ночь пропали имена.
Сначала отец забыл, как зовут жену. Потом мать перестала узнавать детей. Марина смотрела на брата и не могла вспомнить слово «Егор». Егор смотрел на сестру и видел просто девочку. К утру они сидели на кухне четверо и молча смотрели друг на друга. Никто не мог назвать ни себя, ни остальных. Слова «мама», «папа», «дочь», «сын» были вынуты вместе с именами и лежали теперь в той же тряпичной сумке за печью.
Домовой больше не прятался.
Он вышел на середину кухни — маленький, древний, с глазами, как два тусклых уголька. В руках он держал сумку. Она слегка шевелилась изнутри.
— Я собирал долго, — сказал он голосом, в котором теперь звучали и женский, и детский, и мужской. — Вы жили слишком шумно. Слишком много всего было внутри. Теперь тихо. Теперь правильно.
Он открыл сумку.
Из неё высыпалось всё, что он вынул: голоса, смех, запахи, слёзы, имена, ощущения. Всё это медленно вползло обратно в людей — но уже не на свои места. Голос Марины оказался у отца. Смех Егора — у матери. Имена перепутались. Холод поселился в груди у дочери. Слёзы теперь лились у сына без причины и без остановки.
Они стали чужими сами себе.
А домовой сел у печи, положил пустую сумку рядом и тихо, довольно кивнул.
— Теперь вы мои. По частям. Навсегда.
С тех пор в доме на улице Лесной живут четыре человека, которые не помнят, кто они такие. Они едят, спят, иногда открывают рот, будто хотят что-то сказать — и не могут. А по ночам из-за печи доносится тихий шорох: домовой перебирает оставшиеся кусочки и решает, что вынет следующим.
Иногда он вынимает совсем немного. Иногда — почти всё. Но никогда — до конца.
Потому что мёртвые ему не нужны. Ему нужны те, из кого ещё можно что-то вынуть.
