Чердак в старом доме всегда был закрыт.
Тяжёлый железный засов, ржавый замок и ещё одна поперечная доска — будто предыдущие хозяева не просто запирали, а пытались удержать что-то внутри. Когда Петровы купили дом, риелтор только отмахнулся:
— Старьё. Чердак аварийный, лучше не подниматься.
Они поднялись на вторую неделю.
Засов поддался с трудом. Воздух на чердаке был тяжёлым, пах прелым деревом, пылью и чем-то сладковато-кислым, будто давно забытым молоком. Под коньком крыши стояла маленькая деревянная колыбель. Рядом — аккуратная стопка серого детского белья, выцветшего от времени. И всё. Больше ничего.
Наташа сказала, что это мило. Старинная колыбель. Можно даже оставить как декор.
В ту же ночь в доме заплакал ребёнок.
Плач был тонкий, надрывный, очень настоящий. Шёл точно сверху — с чердака. Сергей поднялся с фонариком. Колыбель стояла на прежнем месте. Но она качалась. Медленно, ритмично, будто в ней кто-то лежал. Когда он направил свет внутрь, увидел свёрток. Серые тряпки. И что-то маленькое, что под ними шевелилось.
Сергей выронил фонарик. Свет погас. В темноте плач стал громче, а потом внезапно оборвался. И голос — детский, но слишком низкий для младенца — тихо произнёс:
— Нашёл…
Наутро колыбель стояла неподвижно. Свёртка внутри не было. Только на полу рядом остались мокрые следы босых детских ног. Крошечные. Они вели от колыбели к люку, спускались по лестнице и терялись у печи на первом этаже.
С этого дня плач повторялся каждую ночь.
Иногда короткий. Иногда долгий, до рассвета. Наташа однажды не выдержала, поднялась сама и увидела, как колыбель качается в полной темноте. А над ней склонилась маленькая сутулая фигура. Она тихо напевала что-то без слов и поправляла невидимое одеяльце.
Когда Наташа включила телефон, фигура медленно повернула голову. Вместо лица — два тусклых жёлтых огонька. И голос, уже совсем не детский:
— Тише… он только-только уснул.
Наутро Наташа обнаружила, что у неё пропало молоко. Хотя она не была беременна и никогда не кормила грудью. Просто грудь набухла, а потом стала пустой и горячей. А на чердаке в колыбели снова лежал свёрток. Теперь он пах молоком.
Сергей хотел всё сжечь. Колыбель, бельё, старые доски. Но когда он поднялся с канистрой, люк не открылся. С той стороны кто-то держал. Крепко. А из темноты донёсся шёпот:
— Не трогай. Он мой. Я так долго ждал, когда снова будет ребёнок в доме.
В ту ночь плач изменился. Он стал тише, довольнее. А под утро Наташа проснулась от ощущения, что кто-то маленький и лёгкий лежит у неё на груди. Тёплый. Дышащий. Она протянула руку — и коснулась сухих, холодных пальцев, которые тут же сжали её запястье.
— Спасибо, — прошептал голос прямо в темноту. — Теперь он сыт. А я… я снова не один на чердаке.
С тех пор в доме Петровых всегда плачет ребёнок. Только плач слышен исключительно ночью и только сверху. Соседи иногда спрашивают, есть ли у них дети. Наташа и Сергей отвечают «нет» и быстро уводят разговор в сторону.
А по ночам, когда дом затихает, на чердаке снова качается колыбель. Маленькая сутулая фигура сидит рядом, держит свёрток на руках и тихо, очень тихо напевает.
Иногда свёрток шевелится сильнее. Иногда из него доносится тихий смешок. А утром на лестнице снова остаются мокрые детские следы — ведущие вниз, к печи, где домовой оставляет для своего «ребёнка» маленькую деревянную ложку и несколько капель молока.
Он больше не один. И он очень этого хотел.
