Я поселилась у подруги в панельной девятиэтажке. Бетон, пластиковые окна, никакой мистики. Но домовой пришёл со мной. Я поняла это на третью ночь, когда в ванной закапал кран. Кап. Кап. Кап. Ритм — не случайный. Он повторял стук моего сердца. Я закрывала уши — звук проходил сквозь ладони, поселялся в черепе.
Сначала я решила, что схожу с ума. Что это посттравматический синдром, галлюцинации от недосыпа. Но потом начались голоса.
Они звучали из вентиляции. Шёпот, многоголосый, как рой. Я разбирала слова: «Помнишь? Помнишь, как пахло в доме? Травами. Пылью. Тобой». Это был мой собственный голос. Тысяча моих голосов, повторяющих одно и то же, пока я не начинала кричать.
Подруга не верила. Водила меня к врачам. Таблетки не помогали. Тогда я пошла к бабкиной соседке — сухонькой старухе, которая знала всё про «хозяина».
— Ты не ушла, — сказала она, глядя сквозь меня. — Ты принесла его с собой. Домовой — не дух места. Он дух рода. Он выбрал тебя ещё при рождении. Дом был просто клеткой. Теперь клетка — ты сама.
Она дала мне оберег — высушенный чертополох и заговорённую нить. Предупредила:
— Не снимай. И не слушай, что он говорит. Он будет звать. Будет плакать голосами тех, кого ты любила. Если ответишь — пропадёшь.
Я повесила нить на шею. Но той же ночью услышала голос мамы. Мёртвой мамы. Она звала меня из темноты кухни, и я пошла. Ноги сами несли. Оберег жег кожу, но я шла.
В темноте стояла она — мама. Улыбалась. Протягивала руки. А за её спиной из тени поднималось оно — серое, горбатое, с вывернутыми ладонями. Оно улыбалось маминым лицом.
Я закричала. Зажгла свет. Никого. Только нить оберега лежала на полу — перерезанная, будто ножницами, хотя рядом никого не было.
Сейчас я пишу это в психиатрической клинике. Врачи говорят — у меня шизофрения. А я знаю правду: он просто сменил тактику. Теперь он живёт в моих глазах. Каждое утро, когда я смотрю в зеркало, оно на миг показывает мне его лицо. А потом — моё. И я уже не понимаю, кто из нас смотрит на мир.
Сегодня ночью я снова услышала скрип за стеной. И голос. Он сказал: «Я соскучился».
Я ответила. Потому что устала бороться.
Теперь он не забирает душу по кусочкам. Он забрал её целиком. И если вы читаете это — знайте: домовые не живут за печкой. Они живут в тех, кто однажды позволил им войти.
