В старой квартире на окраине Москвы, которую снимала молодая женщина по имени Марина, всегда было уютно. Дом был ветхим, построенным еще до революции, но за низкую цену она не жаловалась. По вечерам она слышала шорохи – то в стенах, то под полом, – но списывала это на мышей или ветер. «Старый дом, – думала она, – скрипит, как старик».
Однажды ночью Марину разбудил стук. Не громкий, но настойчивый, словно кто-то царапал ногтями по штукатурке. Она включила свет и прислушалась. Стук доносился из-за обои в углу спальни. «Мыши», – решила она и легла спать. Но наутро обнаружила, что обои в том месте слегка оторваны, а под ними – свежая царапина на кирпиче.
Шорохи стали чаще. По ночам Марина чувствовала, как кто-то смотрит на нее из темноты. Она просыпалась в поту, видя в углу комнаты маленькую фигуру – не выше колена, сгорбленную, с длинными руками и глазами, горящими желтым, как у кошки. Фигура исчезала, когда Марина моргала, но оставляла после себя запах сырости и плесени.
Она решила расспросить соседку, старую бабулю из квартиры напротив. «Домовой, милая, – прошептала та, крестясь. – Он здесь с тех пор, как хозяев убили в 37-м. Добрый, если уважаешь, злой – если нет. Покорми его молоком у печки, оставь хлеб. Не зли».
Марина посмеялась, но той ночью домовой объявился снова. Она услышала шаги – мелкие, шаркающие – по паркету. Включила лампу и увидела его ясно: низенький, волосатый, с лицом, сморщенным, как у обезьяны, и ухмылкой, обнажающей острые зубы. Он сидел на краю кровати, держа в руках ее любимую фотографию – с покойной матерью. «Моя… – прохрипел он голосом, похожим на скрежет металла. – Теперь моя».
Марина закричала и бросилась в кухню. Она налила молоко в блюдце, положила кусок хлеба у старой печки, как советовала соседка. Шаги удалились, но наутро молоко было кислое, а хлеб – обгрызенный. Фотография исчезла.
Шорохи превратились в угрозы. Домовой начал двигать мебель: стул сдвигался к двери, шкаф скрипел, открываясь сам. Однажды Марина проснулась от того, что почувствовала холодные пальцы на горле. Домовой сидел на ее груди, прижимая ее к матрасу. Его глаза горели ярче: «Ты чужая. Уйди… или станешь моей». Она вырвалась, хватая воздух, и выбежала на лестницу.
С тех пор Марина не возвращалась в квартиру. Соседка сказала, что домовой принял ее за новую хозяйку и теперь ждет следующую жертву. Квартира пустует, но по ночам в окнах мелькает тень – маленькая, сгорбленная, с ухмылкой в желтых глазах. Он охраняет свой дом. И если услышишь шорох в стенах – беги, пока он не решил, что ты – его.
