В том доме домового нужно было кормить каждый день.
Не иногда. Не по праздникам. Каждый день. Молоко в блюдце у печи, кусок хлеба, иногда — если хорошо себя вёл — сырое мясо. Предыдущие хозяева оставили об этом записку на внутренней стороне кухонного шкафчика: «Кормить. Обязательно. Иначе плохо».
Новые хозяева — Андрей, Ольга и двое детей — сначала посмеялись. Потом забыли. Потом вспомнили, когда началось.
Сначала были стуки. Лёгкие, вежливые, будто кто-то костяшками пальцев бил по дереву изнутри стены. Потом царапины. Глубокие, свежие, на внутренней стороне двери в спальню. Будто кто-то очень маленький и очень упорный пытался открыть её снизу.
А потом он пришёл сам.
Ольга проснулась около трёх часов ночи от ощущения, что на краешке кровати кто-то сидит. Маленький. Тяжёлый. Холодный. Голос был тихим, почти вежливым, с лёгкой хрипотцой:
— Я голоден. Покорми.
Она включила свет. Углы комнаты были пусты. Только на полу остался влажный отпечаток крошечной босой ступни, ведущий к двери.
С этого дня они начали оставлять еду. Молоко. Хлеб. Иногда сахар. Утром блюдце всегда оказывалось пустым, а рядом лежала маленькая деревянная ложка — будто знак, что подношение принято. Несколько недель всё было спокойно. Дети перестали бояться ходить ночью в туалет. Андрей даже начал шутить: «Наш кормилец доволен».
Потом они уехали на два дня к родственникам.
Вернулись поздно вечером. Дом встретил их тишиной и тяжёлым, сладковато-металлическим запахом. На кухне горел свет, хотя они точно всё выключали. У печи на табурете сидел он.
Маленький. Сутулый. В тёмном. Морда (лица почти не было) была чёрной от крови. Он медленно, с явным удовольствием жевал что-то мягкое и тёплое. Рядом на полу лежала их собака. Точнее — то, что от неё осталось. Шкура была вывернута аккуратно, почти заботливо, будто кто-то старался не испачкать пол больше необходимого.
Домовой поднял голову. Жёлтые огоньки глаз вспыхнули.
— Теперь я сыт, — сказал он спокойно. — Но ненадолго.
На столе пальцем по рассыпанной муке было выведено:
«Больше не уезжайте».
Ольга закричала. Андрей схватил детей и вытащил их во двор. Но когда они попытались сесть в машину — двери не открывались. Замок на калитках заклинило. Даже телефон ловил сеть только внутри дома. Будто сам воздух вокруг участка стал плотным и не пускал наружу.
Ночью домовой пришёл снова. Уже не просил. Просто сел на край детской кровати и долго смотрел на спящих мальчиков. Потом тихо, почти ласково произнёс:
— Собака была вкусная. Но дети… дети свежее.
С тех пор они кормят его каждый день. Без пропусков. Молоко, хлеб, мясо — сырое, обязательно сырое. Иногда Ольга добавляет сало. Иногда — куриные сердца. Домовой принимает всё. Утром на блюдце остаются только мокрые следы и деревянная ложка.
Андрей пытался один раз пропустить день. Ночью дети проснулись оттого, что кто-то маленький и тяжёлый сидел у них на груди и медленно, слюняво нюхал их шеи. Утром на подушках остались тёмные пятна. А на зеркале в ванной было написано:
«Ещё раз — возьму младшего».
Теперь они не уезжают дольше, чем на сутки. И то оставляют двойную порцию. Дети больше не остаются дома одни. Ольга каждое утро проверяет, полное ли блюдце, и каждый вечер ставит новое. Иногда, когда особенно страшно, она добавляет туда собственную кровь — совсем немного, из пореза на пальце. Домовой это любит. После крови он несколько дней ведёт себя тише.
А по ночам, если прислушаться, из угла у печи доносится тихий, довольный чавкающий звук. Кормилец сыт. Пока сыт.
Но он всегда смотрит в сторону детской. И иногда, совсем тихо, облизывается.
