Дом стоял на самом краю деревни, там, где улица уже заканчивалась и начинался сырой ольховый лес. Его давно никто не называл по-хорошему. Говорили просто: «тот, старый». Сруб почернел от времени, крыша местами просела, а окна на втором этаже были заколочены ещё при прежних хозяевах.
Когда Марина с мужем и маленьким сыном купили его за бесценок, местные только головами качали.
— Жить-то будете? — спросил сосед, куря на завалинке. — Там… не пусто.
Они посмеялись. Городские. Не верили.
Первую неделю всё было тихо. Только по ночам в углах потрескивали брёвна, да иногда из-под пола доносился тихий шорох — будто кто-то осторожно перебирал старые тряпки. Марина списывала на мышей.
На восьмую ночь сын, Сашка, трёх лет от роду, вдруг сел на кровати и тихо сказал:
— Дедушка пришёл.
Марина включила свет. В комнате никого не было. Только в дальнем углу, у печи, стояла небольшая деревянная скамеечка, которой раньше там не было. Сашка смотрел прямо на неё и улыбался.
— Он говорит, что мы ему мешаем, — прошептал мальчик. — И что хозяйка должна угостить.
Наутро скамеечки не было. Марина обыскала весь дом. Ничего.
С этого дня началось.
По ночам в кухне сами собой открывались шкафчики. Утром на столе находили рассыпанную соль — всегда в форме круга. Иногда в этой соли были отпечатки маленьких босых ступней. Размером с детскую ладонь.
Муж сначала злился, потом стал молчать. Однажды ночью он спустился вниз с фонариком и увидел, как на полу, прямо у порога, кто-то медленно, будто с усилием, чертит ногтем по доскам странный знак. Когда свет фонарика упал на это место — всё исчезло. Осталась только глубокая царапина в дереве.
— Это домовой, — сказала старуха из соседнего дома, когда Марина всё же решилась спросить. — Старый. Ещё при тех хозяевах жил. Они его кормили. Молоком оставляли, хлеб. А вы… вы чужие. И ребёнок у вас. Домовые детей любят. Или… не любят. Как пойдёт.
Марина стала оставлять на ночь блюдце с молоком у печи. Утром молоко было нетронутым. Зато рядом лежала маленькая, аккуратно сложенная тряпичная куколка. Глаза у неё были из чёрных пуговиц. А вместо рта — тонкий красный шов.
Сашка начал разговаривать с кем-то в пустой комнате. Смеялся. Потом вдруг замолкал и смотрел в угол долгим, слишком взрослым взглядом.
— Он сказал, что если мама не уйдёт, он заберёт меня к себе, — однажды произнёс мальчик совсем тихо. — Там тепло. И никто не орёт.
В ту ночь Марина не спала. Сидела у кровати сына с включённой лампой. Около трёх часов ночи лампа моргнула и погасла. В темноте она услышала, как кто-то тяжело, будто волоча ноги, поднимается по лестнице. Шаги были короткие, частые. Как у очень маленького человека.
Дверь в комнату медленно открылась.
На пороге стояла фигура. Низкая, сутулая, в чём-то тёмном и лохмотьях. Лица не было видно — только два тусклых желтоватых огонька там, где должны быть глаза. И запах. Старый, сырой, как от подпола, который сто лет не проветривали.
Сашка вдруг сел и протянул к фигуре руки.
— Дедушка…
Марина закричала. Свет вспыхнул сам собой. Комната была пуста. Только на полу у кровати лежала та самая тряпичная куколка. И рядом — маленькая босая ножка, нарисованная чем-то тёмно-красным.
На следующее утро они уехали. Бросили почти все вещи. Марина держала сына на руках и не отпускала всю дорогу.
Через неделю сосед позвонил. Сказал, что в доме опять кто-то живёт. Окна на втором этаже, которые были заколочены, теперь светятся по ночам слабым жёлтым светом. А во дворе иногда видят маленького сутулого старичка, который сидит на крыльце и качает на руках что-то, завёрнутое в тряпьё.
Сашка с тех пор иногда просыпается среди ночи и тихо зовёт:
— Дедушка… я дома…
А Марина каждый раз проверяет, закрыта ли дверь в детскую. И оставляет у порога блюдце с молоком.
На всякий случай.
