Кухня была самой старой частью дома. Ещё до революции здесь стояла огромная русская печь, потом её разобрали, но запах золы и прелого дерева остался навсегда. Пол в дальнем углу немного просел, и по ночам оттуда тянуло холодом, будто кто-то дышал из-под земли.
Ольга переехала сюда после развода. Одна. Тишина ей нравилась. Первые недели она почти не замечала странностей: иногда утром находила на столе рассыпанную муку, хотя вечером всё вытирала. Иногда нож, который клала ручкой вправо, утром лежал ручкой влево. Мелочи.
Потом началось другое.
Однажды около двух часов ночи она спустилась на кухню выпить воды. Свет включать не стала — хватало луны. И увидела.
У плиты стоял кто-то маленький. Сутулый, в тёмном. Спиной к ней. Руки медленно, почти ласково водили по конфоркам, будто проверяли, горячие ли. Ольга замерла в дверном проёме. Фигура повернула голову. Лица не было. Только два тусклых желтых пятна там, где должны быть глаза. И тихий, очень тихий голос, будто из трубы:
— Хозяйка… не кормит…
Ольга отшатнулась, врезалась спиной в косяк. Включила свет. Кухня была пуста. Только на полу возле плиты лежала горсть соли, насыпанная в форме маленькой босой ступни.
С того дня она стала оставлять еду. Хлеб. Молоко. Иногда сахар. Утром всё исчезало. Иногда на блюдце оставались крошки, сложенные в странный узор. Ольга говорила себе, что это мыши. Но мыши не оставляют отпечатки ладоней размером с детскую на запотевшем стекле окна.
Однажды ночью она услышала, как на кухне что-то тихо стучит. Ритмично. Будто ножом по доске. Ольга взяла телефон, включила фонарик и медленно спустилась.
Кухня была в полутьме. У разделочного стола стоял он. Тот же маленький, сутулый. Теперь он резал что-то. Медленно, с наслаждением. Ольга направила свет.
На доске лежала её собственная фотография. Та, что стояла на полке в гостиной. Лицо на снимке было аккуратно, почти ювелирно, разрезано на тонкие полоски. Рядом лежал нож, которым она обычно резала хлеб. Лезвие блестело от чего-то тёмного.
Фигура медленно подняла голову. Жёлтые огоньки вспыхнули ярче.
— Хозяйка… всё равно уйдёт… — прошептал он. — А я останусь. Здесь всегда остаюсь.
Ольга выронила телефон. Свет погас. В темноте она услышала, как кто-то подходит ближе. Короткие, частые шаги. Запах сырого подпола ударил в нос. Чьи-то холодные, сухие пальцы коснулись её запястья.
— Не кричи, — прошептал голос прямо у уха. — А то разбудишь остальных.
Она всё-таки закричала.
Свет вспыхнул сам. Кухня была пуста. На полу лежал её телефон. Экран разбит. А на разделочной доске вместо фотографии лежал кусок чёрного хлеба, аккуратно нарезанный тонкими ломтиками. И рядом — маленькая тряпичная куколка с красным ртом-швом.
Ольга уехала на рассвете. Бросила ключи в почтовый ящик. Через месяц новый хозяин дома написал ей сообщение:
«Скажите, а вы тоже оставляли молоко на кухне? Просто у меня теперь каждое утро на столе стоит полное блюдце. И кто-то шепчет из угла: “Хозяйка вернулась…”»
Ольга удалила сообщение и заблокировала номер.
Но иногда, глубокой ночью, ей снится та кухня. И маленький сутулый силуэт у плиты. Он медленно поворачивает голову и говорит уже не шёпотом, а совсем обычным, почти человеческим голосом:
— Я ждал. Ты же обещала кормить.
А потом Ольга просыпается и долго смотрит на дверь своей новой квартиры.
Потому что из кухни доносится тихий, ритмичный стук ножа по доске.
