В заброшенной избе на краю леса, которую унаследовала от бабушки, поселилась Катя. Она переехала туда, чтобы спрятаться от городской суеты после развода. Изба была старой, с потемневшими бревнами и печкой, которая, казалось, помнила еще царские времена. По вечерам Катя слышала поскребывания в подполе – как будто крысы грызли дерево, но ловушек она не ставила. «Пусть живут», – думала она.
Первый знак пришел через неделю. Катя проснулась от ощущения, что кто-то гладит ее по ноге под одеялом. Холодно, шероховато, как лапа животного. Она вскочила, включила свет – комната пуста. Но на полу валялась нитка шерсти, черная и жесткая, которой в доме не было.
Соседи из деревни, когда Катя спросила, переглянулись. «Домовой, детка, – сказала старуха сгорбленная. – Он здесь с тех пор, как твоя бабка умерла. Корми его: кашу у порога, молоко в миску. А то озлится – и горе тебе». Катя не верила в сказки, но той ночью оставила миску с молоком у печки. Утром она была пуста, а на полу – следы маленьких босых ног, ведущие в подпол.
Шорохи стали громче. По ночам Катя слышала дыхание под кроватью – тяжелое, прерывистое. Однажды она заглянула туда с фонариком и увидела глаза: желтые, светящиеся, в паутине теней. «Уходи… – прошептал голос из темноты, низкий и хриплый. – Это мой дом. Мои стены». Катя захлопнула люк, но шепот эхом отдавался в голове.
Домовой начал мстить. Вещи перемещались: ножи появлялись под подушкой, одежда рвалась в клочья. Катя нашла в своей чашке волос – длинный, седой, с запахом земли. Ночью он явился во плоти. Катя проснулась от боли в руке – домовой сидел на ее груди, низенький, коренастый, с лицом, покрытым бородой из мха, и руками, как корни. Его глаза буравили ее: «Ты крадешь мой дом. Бабка обещала… остаться». Он вцепился в ее запястье, и Катя почувствовала, как кожа холодеет, темнеет, словно увядает.
Она закричала, вырвалась и бросилась к двери. Но дверь не открывалась – замок скрипел, но держал. Домовой хохотал из угла: «Теперь ты моя. В подполе, с остальными». Катя вспомнила бабушкины истории: домовой топит тех, кто не уважает дом. Она схватила миску, плеснула остатки молока на пол и прошептала: «Прости… я уйду. Возьми свой дом».
Дверь распахнулась. Катя выбежала в ночь, не оглядываясь. Избу она продала за бесценок – новый хозяин продержался неделю и сгорел в пожаре. С тех пор Катя живет в городе, но по ночам чувствует холод в костях. И иногда, в тишине, слышит шепот из стен: «Вернись… мой дом ждет». Домовой не забывает обид. Он ждет, чтобы забрать должное – душу за крышу.
