Когда умер последний хозяин, домовой не ушёл.
Старик Петрович угасал долго. Лежал в комнате с низким потолком, смотрел в потолок и иногда тихо разговаривал с углом у печи. Соседи слышали, как он говорил:
— Не бойся. Я ещё здесь. Ты не один.
А потом перестал говорить. И дом замолчал вместе с ним.
Домовой сидел в своём тёмном углу сорок три дня. Ждал. Слушал, не скрипнет ли половица, не кашлянет ли кто-то, не поставят ли на стол блюдце с молоком. Ничего. Только ветер гулял по пустым комнатам и шевелил старые занавески.
Он привык к людям. Даже к тем, кто его боялся. Даже к тем, кто забывали кормить. Тишина оказалась хуже голода.
Через год дом купила молодая пара — Игорь и Света. Они приехали с новой мебелью, светлыми обоями и громким смехом. Сделали ремонт. Вынесли старую печь. Заложили нишу в стене, где домовой жил больше ста лет.
В ту ночь он впервые за долгое время вышел.
Света проснулась от ощущения, что на краешке кровати кто-то сидит. Маленький. Тяжёлый. Холодный. Она включила свет — никого. Только на простыне остался влажный отпечаток крошечной ладони.
Игорь смеялся. Говорил, что ей приснилось. Но на следующий день все часы в доме остановились одновременно. А в ванной на запотевшем зеркале кто-то пальцем написал:
«Я здесь».
Они пытались игнорировать. Включали музыку громче. Ставили телевизор на ночь. Но дом постепенно менялся. Становился тише. Холоднее. Темнее. Даже днём светлые обои казались серыми. Света перестала громко смеяться. Игорь начал разговаривать шёпотом, сам не понимая почему.
Однажды ночью Света спустилась на кухню и увидела его.
Он сидел на табурете у бывшей печи — маленький, сутулый, в чём-то тёмном и ветхом. Лица почти не было видно, только два тусклых жёлтых огонька. Он смотрел на неё долго и голодно.
— Я был один, — сказал он тихо, голосом, похожим на шорох сухих листьев. — Очень долго. Теперь вы здесь. И я больше не отпущу.
Света хотела закричать, но голос пропал. Холодные пальцы коснулись её запястья — сухие, лёгкие, как корешки.
— Не уходите, — попросил он. — Мне плохо одному. Я буду хорошим. Я могу быть хорошим. Только останьтесь.
Наутро Игорь нашёл жену сидящей на кухне. Она улыбалась. Глаза были пустыми. На шее остался тонкий синяк в форме маленькой ладони. А на столе стояло блюдце с молоком. Кто его поставил — Света не помнила.
С тех пор они больше не пытались уехать.
Каждый раз, когда Игорь собирал вещи, двери не открывались. Окна заклинивало. Машина во дворе не заводилась. А ночью домовой приходил к нему, садился на край кровати и тихо, почти нежно говорил:
— Ты тоже останешься. Как она. Как все, кто был до вас. Мне больше не нужна тишина.
Через полгода соседи заметили, что в доме снова никого не видно. Окна зашторены. Во дворе никогда не сушится бельё. Только по вечерам в одной из комнат зажигается слабый жёлтый свет, и если долго смотреть, можно увидеть две фигуры — мужскую и женскую, — которые медленно ходят из комнаты в комнату. А между ними, чуть сзади, семенит третий — маленький, сутулый.
Он больше не один.
И он очень этого хотел.
Иногда в тихую ночь из дома доносится тихий, довольный вздох. А на подоконнике утром находят маленькую деревянную ложку. И ещё одну. И ещё.
Домовой готовит место.
На случай, если появятся новые.
