Я не хотел спать.
Уже третью ночь подряд я сидел на кухне старого дома с включённым светом и кружкой остывшего чая. Спать было нельзя. Я это точно знал. Потому что каждый раз, когда глаза начинали закрываться сами, из тёмного угла у печи доносился тихий, довольный вздох.
Дом достался мне после смерти тётки. Старый, скрипучий, с низкими потолками и запахом прелого дерева. Местные только головами качали, когда я сказал, что буду жить здесь один.
— Там домовой остался, — предупреждала соседка. — Старый. Злой. Он не любит, когда в его доме бодрствуют ночью.
Я не поверил.
В первую ночь я просто уснул за столом. Проснулся на рассвете с тяжёлой головой и странным ощущением, будто кто-то долго сидел напротив и смотрел. На столе лежала маленькая деревянная ложка, которой у меня никогда не было. А на запястье остался тонкий красный след — будто от верёвки.
Во вторую ночь я боролся. Пил кофе, ходил из комнаты в комнату, включал музыку. Около трёх часов утра ноги вдруг стали ватными. Веки налились свинцом. Я рухнул на диван в гостиной и провалился в сон, будто меня толкнули в чёрную воду.
Снилось, что я лежу на полу той же кухни. А над мной склонилась маленькая сутулая фигура в тёмном. Лица не было видно — только два тусклых жёлтых огонька. Холодные пальцы гладили мне лоб, как больному ребёнку.
— Спи, — шептал он. — Хозяин должен спать. А я… я постою.
Я проснулся от того, что не мог пошевелиться. Настоящий сонный паралич. Комната была тёмной, хотя я точно оставлял свет. Кто-то сидел у изголовья кровати. Дышал редко, тяжело, с лёгким посвистыванием, будто через старую трубу. Я пытался крикнуть — горло сжалось. Пытался пошевелить рукой — не получалось.
Тогда он наклонился ближе. Я почувствовал запах сырого подпола и золы. И услышал совсем рядом, почти в ухо:
— Не сопротивляйся. Я просто хочу, чтобы ты спал. Как все прежние. Они тоже сначала не хотели… А потом привыкли. Навсегда.
Когда я наконец смог пошевелиться, рассвело. На подушке рядом лежала та же деревянная ложка. А на шее остался тонкий синяк в форме маленькой ладони.
В третью ночь я решил не сдаваться. Заварил самый крепкий кофе, который только мог. Включил все лампы. Сел за стол спиной к стене, чтобы видеть всю кухню. Держал в руках нож — глупо, конечно, но хоть что-то.
Часы тянулись медленно. Глаза начали болеть. Руки дрожали от кофеина. Около половины четвёртого я почувствовал, как что-то невидимое мягко, но настойчиво давит мне на плечи, заставляя сутулиться. Веки стали неподъёмными. Я мотнул головой, стукнул себя по щекам — бесполезно.
Из угла у печи донёсся тихий смешок.
— Всё равно уснёшь. Все усыпают.
Я попытался встать — ноги не слушались. Голова тяжело опустилась на руки. Последнее, что я увидел перед тем, как глаза закрылись сами, — маленькую тёмную фигуру, которая медленно вышла из угла и направилась ко мне. Она шла беззвучно. А когда подошла вплотную, я почувствовал, как холодные пальцы осторожно закрывают мне веки.
— Вот так, — прошептал домовой почти нежно. — Теперь спи. А я посторожу. Долго. Очень долго.
Я проснулся только через двое суток. Лежал на полу кухни. Вокруг меня была насыпана соль кругом. А на груди лежала маленькая тряпичная куколка с красным ртом-швом. Глаза у куколки были закрыты. Как у спящего.
С тех пор я сплю каждую ночь. Глубоко. Без сновидений. И каждый раз, засыпая, чувствую, как кто-то маленький и сутулый садится у изголовья и тихо, довольно вздыхает.
А утром на столе всегда стоит та деревянная ложка.
И я уже не пытаюсь ей противостоять.
Потому что он всё равно заставит.
